Статьи, проповеди  →  С. И. Фудель. Путь отцов. О любви
8 июня 2013 г.

С. И. Фудель. Путь отцов. О любви

Любовь... всему верит.
Апостол Павел (1 Кор. XIII, 4, 7)

Весь смысл нашей жизни в том, чтобы теплом своего дыхания бороться с холодом мира. Потому-то так и страшно подходить к концу своей жизни: дело не только в том, что все меньше близких, которые это дыхание имели, — и небо без них все стуже, и осень холодней, — но и в том, что те, кто остались, ждут от тебя такой же любви, и чувствуешь на себе их глаза, в которых — ожидание и укор.

«Печаль, поражающая сердце за грех против любви, страшнее всякого возможного наказания... Мучимые в геенне поражаются бичом любви» (преп. Исаак Сирин. ЖМП, 1956, No5).

Ведь на Суде Божием с нас не спросят — постились ли мы, молились ли мы, но только: любили ли мы? Так как этот вопрос все спрашивает, и это будет Страшный Суд любви, «егда поставятся престолы и отверзутся книги и Бог на суде сядет».

Любовь к людям для нас труднее всего. В молитве или посте — если искусственно изолировать их от любви — человеку весьма легко удастся слукавить и вложить ложку дегтя в их мед: что-то о себе, их совершающих, возомнить и замкнуться в добродетельном футляре. Любовь же к людям в том и есть, чтобы в забвении о себе и в просторе от себя искать в людях Бога и в Боге спасаемых Им людей. Тут надо идти на жертвенный путь креста. Вот почему Отцы так настойчиво говорят именно о триедином образе совершенства: любовь к людям доказывает любовь к Богу, а потому только присутствие ее в этом триединстве (воздержание, любовь и молитва) является духовной гарантией того, что это триединство есть действительно путь к Богу. Именно она делает этот сплав драгоценным.

В Патерике есть такой рассказ: «Спросил некто старца — почему имеющиеся ныне между монахами подвижники не получают благодатных даров подобно древним? Старец отвечал: потому что тогда была любовь и каждый подымал ближнего своего вверх; ныне любовь охладела и каждый влечет ближнего своего вниз.

Вот почему, как сказал авва Евагрий: «лучше быть среди тысячи с любовью, чем одному скрываться в пещерах с ненавистью». «Чада мои! Нет нечестия, которое было бы выше того нечестия, когда человек наносит скорбь ближнему и возносится над ближним» (преп. Антоний Великий).

«Святая любовь, проникая всех от первых до последних, от головы до ног, всех с собою сочетавает, сцепляет, связывает и единит, и делает их крепкими и непоколебимыми. Будучи познаваема, она открывается каждому из них одною и тою же. Она есть Бог, с Коим и последние бывают первыми и первые, как последние» (преп. Симеон Новый Богослов).

«Нет ни одного вида добродетели, человека с Богом содворяющей и сочетавающей, которая не была бы связана с любовью и от нее не исходила, неизреченно как-то ею бывая объемлема и охраняема» (св. Феодор Эдесский).

«Что пользы, если имеет кто все, но не имеет любви спасающей... Приобрел ли кто девство, постился ли, совершает ли бдения, молится ли, дает ли приют бедным.., строит ли церкви, другое ли что делает, — без любви все это ни во что не вменится у Бога» (преп. Ефрем Сирин).

Даже сама любовь к Богу поверяется любовью к людям: «Не любящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит» (1 Ин. IV, 20).

Но и любовь к людям, в свою очередь, поверяется в христианстве любовью к Богу: «Что мы любим детей Божиих, узнаем из того, когда любим Бога и соблюдаем заповеди Его» (1 Ин. V, 2).

Все духовные действия в христианстве поверяются безошибочным показателем любви. Тот, кто говорит, что любит Бога, но не любит людей, есть, по Апостолу, «лжец» (1 Ин. II, 4). Тот, кто не любит Бога и тем самым не исполняет Его заповеди, — не может иметь истинной любви к людям. Такова двуединая апостольская формула любви.

Ее, как известно, графически изобразил в VI веке св. авва Дорофей. Если центр круга — Бог, а люди — радиусы, идущие к Нему от окружности, то их движение к Центру есть одновременно сближение друг с другом. Стремление к Центру есть неизбежность взаимного сближения. И наоборот: если нет движения к Центру, то радиусы не приближаются друг к другу. Сближение людей в любви обусловлено их приближением к Богу. Если представить себе обратное движение, то чем дальше будут уходить радиусы людей от Центра, тем все шире будут расходиться их пути, теряясь в пустынях одиночества.

Авва Иоанн-пророк свои беседы с учениками часто начинал все одними и теми же словами: «Бог да сохранит любовь». Мы, наверное, никогда не додумались бы свои встречи и разговоры начать мысленно таким воздыханием о любви. Наши радиусы не стремятся к Центру, и мы слишком торопимся, чтобы еще задерживать себя на любви. Мы или больны, или заняты. В одном письме о. Амвросий Оптинский говорит: «никто не должен оправдывать свою раздражительность какою-нибудь болезнью, это происходит от гордости. Чтобы не предаваться раздражительности и гневу, не должно торопиться».

Заповедь о любви к человеку принимается святыми как величайшая и безусловная, не допускающая никаких кривотолков. «Авва Иоанн Колов сказал: невозможно выстроить здание, начиная строить с крыши; но должно строить, начиная с основания и подымаясь кверху. Его спросили: что должно разуметь под основанием? Он отвечал: основание — ближний, когда пользуем и приобретаем его, потому что на нем основаны все заповеди Христовы». «Хотящемуся спастись должно помнить и не забывать апостольскую заповедь: друг друга тяготы носите и тако исполните Закон Христов (Гал. VI, 2). Много других заповедей, но ни при одной такого добавления нет, то есть: «так исполните закон Христов». Великое значение имеет заповедь эта, и прежде других должно заботиться об исполнении оной» (преп. Амвросий Оптинский).

Когда читаешь Отцов, живших где-то в этой темной дали средневековья, то иногда делается страшно слышать, как они действительно «шаг за шагом» идут по Галилее за Христом. Если подвиг воздержания совершался ими не из расчета получения каких-то духовных наград, а потому что его неизбежно рождала их «твердая память о желчи, смешанной с уксусом, которой вкусил Господь наш, Владыка и Бог» (Лествичник), если в молитву они устремлялись для того, чтобы слиться с дыханием Божиим, то и здесь, в любви к людям, они находили ее в себе именно потому, что их любовь к своему Богу открыла для них в человеке его древнее богоподобие. Как на иконе иногда обнажаются первоначальные краски, так и Христос открыл им в человеке его божественную красоту.

Но если любовь к Богу доказуется и осуществляется в мироотреченности, то без этой мироотреченности невозможна и истинная любовь к человеку: и для этой любви надо сначала забыть о себе и отречься от мира греха в самоочищении. «Не могут приобрести любви к человекам те, которые любят мир сей» (преп. Исаак Сирин).

«Надлежит всему видимому, — пишет св. Максим Исповедник, — и даже самому телу (своему) предпочитать любовь ко всякому человеку, которая служит и признаком любви к Богу». «Но кто не отрешится от всякого пристрастия к вещественному, тот не может настоящим образом любить ни Бога, ни ближнего». «Совершенный в любви, — пишет он же, — выше тиранства страстей и, взирая на одно естество человеческое, на всех равно смотрит и ко всем расположен бывает... не знает разности между своим и чужим, между верным и неверным, между рабом и свободным, даже между мужским полом и женским».

В том и есть весь смысл отречения от мира, чтобы, сбросив с себя «тиранство страстей», устремиться любовью не только к Богу, но и к человеку, или тем самым к человеку.

Говоря о делах любви к людям, Отцы указывают и на особые трудности ее в области духовной. Заповедь Апостола: «Будьте мертвы для греха, живые же для Бога» (Рим. VI, 11), — Отцы переносят и на отношения человека к людям.

Любовь к человеку спасает и спасаемого, и спасающего. Но для того, чтобы духовно спасать других, надо сначала спасти себя. Если человек сам утопает, он не может спасать духовно утопающих. Ему самому сначала надо быть на твердом береге любящей веры. Отсюда это постоянное слово — точно дыхание — святых: «Внимай себе!», «Спасайся!», «Безмолвствуй с миром!»

«Смотри, не разори своего дома, желая построить дом ближнего. Трудное это дело и неудобь исполнимое» (преп. Симеон Нов. Богослов).

Неосуждение ближнего, основанное на любви и смирении, есть путь к непрестанной молитве.

«Очень верное средство, — говорит еп. Игнатий Брянчанинов, — к сохранению сердечного мира и безмолвия и неразлучной с ними умной молитвы преподает святой Апостол: «Друг друга тяготы носите и тако исполните закон Христов» (Гал. VI, 2). Люди наиболее устремляются в противное этому состояние: они ищут от ближних неупустительства и совершенств в добродетели, несвойственных и невозможных человеку, притом, имея о добродетели самое недостаточное, даже превратное понятие. Такое безрассудное стремление не допускает сердцу погрузиться в самовоззрение и истинное смирение, из которых истекают умная молитва и сердечное безмолвие; такое безрассудное стремление содержит сердце в непрестанном возмущении и приносит уму множество чуждых смысла помыслов и мечтаний».

Но «помышлять доброе» о человеке, конечно, не означало для Отцов не видеть в нем уродства греха. Это означало только, чтобы, видя это уродство, прозревать за ним божественную первооснову человека. Это не наивность, а дерзновение.

В свете этой совершенно непостижимой для нас любви, осуществляющей себя в молитве, тем более удивительно, что у Отцов есть указания о том, что даже молитву надо оставлять, если требуется совершить какое-то дело благотворения, какое-то простейшее, но неотложное движение любви.

«Бывает, что когда стоим на молитве, встречается дело благотворения, не допускающее промедления. В таком случае надо предпочесть дело любви. Ибо любовь больше молитвы, так как молитва есть добродетель честная, а любовь объемлет все добродетели» (св. Иоанн Лествичник).

У нас может возникнуть один вопрос: почему же при такой любви святые шли в пустыни и в монастыри, а не в больницы и приюты для бедных, для служения людям? Св. Исаак Сирин так отвечает на этот вопрос: «Господь наш, для уподобления нашего величию Отца Небесного, назначил нам милосердие, иноки же предпочитают милосердию безмолвие... Посему будем непрестанно понуждать себя на время внутренно быть милосердными... И надобно не только это внутреннее наше милосердие хранить, но, когда призывают обстоятельства, не вознерадеть и о том, чтобы доказать любовь свою явно... А где нет возможности любовь к ближнему совершать в делах видимых телесно, там достаточно перед Богом любви нашей к ближним, совершаемой только душою».

«Что это за любовь, — спросим мы еще, — совершаемая только душою”?» Один рассказ из жизни Арсения Великого приоткрывает нам тайну этой любви святых. «Однажды некоторые Отцы пришли из Александрии к авве Арсению для свидания с ним. Авва Арсений отказался от свидания, опасаясь, чтоб и другие не начали приходить и беспокоить его; в то время он находился на горе Тройской. Отцы возвратились, огорченные. За этим последовал набег варваров; старец оставил горы и перешел для жительства в Нижний Египет. Услышав это, отцы опять пришли для свидания с ним. Старец принял их радушно. «Известно ли тебе, — сказали они, — авва, что мы приходили к тебе в Тройскую гору?» Старец отвечал: «Вы, после того как я не принял вас, ели хлеб и пили воду, а я — поверь мне, сын мой, не вкусил ни хлеба, ни воды, даже не присел, но пребыл в молитвенном подвиге о вас, доколе мне не было открыто, что вы возвратились к себе благополучно». Посетители пошли от него, утешенные».

Об этом святом еп. Игнатий Брянчанинов пишет так: «Он совместил в любви к Богу любовь к ближнему и возвел вторую на высоту таинственного подвига, превысшего дел, совершаемых при посредстве тела».

В другом своем Слове св. Исаак Сирин еще раз возвращается к этому вопросу: «Исполнение долга любви телесными услугами принадлежит к деятельности мирян или иноков, но недостаточных, не пребывающих в безмолвии (т. е. в полном затворе) или и безмолвствующих, но коих безмолвие соединено с сожительством с единомысленными братиями, а потому и с постоянными выходами из келии и принятием братий в келию. Для таких хорошо и достохвально (являть любовь к братии телесными делами)»... «Ясно, в чем должна заключаться помощь, пребывающих в безмолвии (в полном затворе): в вспоможении словом и принесении за нас молитвы» (он же).

Таким образом, по учению одного из величайших Отцов-аскетов, только те, кто находятся в полном монашеском затворе, освобождаются от обязанности исполнения долга любви телесными или материальными услугами. Это те, которых, например, в прежних русских монастырях было, может быть, всего несколько человек. Таким оставлялось величайшее и нужнейшее для всех дело: служение любви «трудом молитвы и скорбью сердца».

Но не только древние Отцы жили, каждый в своей мере, в этой молитве за мир, которая, как сказал Варсонофий Великий, «восходит к Богу, как блистающая молния и как солнечные лучи». И в последующих веках, в частности, в XVIII и XIX веке, еще были их ученики, имена которых иногда совершенно неизвестны. Вот случайный рассказ о русском архимандрите Агапите Нило-Столобенском: «Встревоженные сильной скорбью его при молитве, некоторые с участием просили его открыть им причину таких слез. «Отец ваш, — отвечал он, — или всегда так плачет, или ему еще тяжелее бывает». — «О чем же, батюшка?» — «О грехах ваших и моих, и всего вверенного мне братства, и всего человечества»... «Распаляясь любовью Божией, я желал бы слить весь род человеческий в одно целое, дабы прижать это целое к груди моей и умереть за спасение его».

«Схимничество — есть посвятить себя на молитву за весь мир» (св. Парфений Киево-Печерский). «Когда старцу Силуану говорили, что молиться за людей трудно, старец отвечал: «Конечно трудно... Молиться за людей — это кровь проливать. Но надо молиться... Блаженна душа, любящая брата: в ней ощутимо живет Дух Господень и дает ей мир и радость, и она плачет за весь мир. Вспомнила душа моя любовь Господню, и согрелось сердце, и предалась душа моя глубокому плачу, что я столь много оскорбил Господа, любимого Творца моего; но Он грехов моих не помянул; и тогда предалась душа моя глубочайшему и печальному плачу, чтобы помиловал Господь всякую душу и взял в Свое Небесное Царство. И плачет душа моя за весь мир» (ЖМП. 1956, No 1, 2, 3). Мы должны знать, что этот авва — русский монах на Афоне, — умер в 1938 году. В службе утрени Великой субботы есть такая молитва: «О, Троице Боже мой! Отче, Сыне и Душе! — помилуй мир!»


Комментарии [0]

Ваш комментарий:
Имя:
Сайт: (не обязательно)
Адрес электронной почты: (не обязательно)
Введите код: captcha